Картинки из крестьянского быта конца ХГХ — начала XX века. Глеб Успенский, Максим Горький. Разве что вместо гармошки телевизор — вот и вся примета современности. Иван Андреевич почувствовал себя так, словно на плечи его, покрытые теплой канадской курткой, навалилась тяжесть всей этой дикой, болотистой, подзолистой, проселочной России — какой она была при Мамае, при Петре I, при Сталине. Такой же осталась и при нынешних либеральных правителях, что бы они там ни провозглашали. А еще колхоз называется «Заветы Ильича» — чистый смех! На эту Россию никакие заветы не действовали и не подействуют. И ничто не подействует, чем бы ее ни пытались подцепить — новые методы хозяйствования, прогресс, земство, христианство или научный атеизм, революции кровавые и бескровные. Что бы там, наверху, ни происходило, здесь, вплотную прижавшись к земле, русский мужик продолжал пить, драться, материться и, как точно подмечено у Толстого, работать каким-то особым, ему одному известным способом. И, между прочим, работает! И выращивает хлеб на скудных, неплодющих почвах, и растит детей, которые из века в век пополняют фонд самых пронзительных русских поэтов, и живет ведь, живет…

Эту Россию невозможно перевоспитать. Ее можно только убить.

Агроном, любитель классической литературы, образованный и энергичный Иван Андреевич немало повоевал с работниками «Заветов Ильича», из кожи вон лез, стараясь сделать их труд производительнее, а быт чище. Приучился определять, где нужно стоять на своем, а где стоит отступить, проявить гибкость. Иногда необходимость отступать надоедала до такой степени, что с тоской и раздражением думал: «Убил бы!» Но это только так, на словах. На самом деле, когда от него потребовали принять решение, которое не в переносном смысле, не морально, а, надо полагать, физически убьет его односельчан, пусть даже за некоторых из них раньше гроша бы ломаного не дал, — это решение он принять не может.